Мальшина Н. А. здесь 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 



Саймон Кларк
Кровавая купель
“Blood Crazy” 1995, перевод М. Левина
Дорин и Питеру Кларкам – моим родителям

Вот что запомните:
Каждому из вас предстоит убить чудовище.
Эта книга может сохранить вам жизнь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В день, когда мир сошел с ума, случилось вот что:
Глава первая
Начало конца всему
– Что случилось?
Баз пялился на кровь.
Свежая, красная и мокрая, она растеклась по булыжникам пленкой такой широкой, что хоть на каноэ греби. Я ткнул его локтем в ребра:
– Чего случилось, спрашиваю. Баз?
Он посмотрел на меня глазами размером с куриное яйцо – от шока.
– Они только что отскребли беднягу от мостовой… Господи Христе! Ну и каша! Тот коп всю машину облевал… Ник, даже они такого не видали! Они не выдержали!
Баз говорил, будто палил из автомата по чудищам из кошмара. Если вы меня спросите, я скажу, что у него была психологическая потребность все выложить.
– Говорят – говорят, когда он только вышел из “ротвелла”, пошел через дорогу, и тут – бабах! И еще раз! Этот тип даже не понял, что его трахнуло. Когда “скорая” приехала, он уже концы отдал.
Вокруг нас субботние покупатели пялились на кровь. Красная каша будто схватила их за ноги.
Прибежали на носочках копы, разгоняя машины и пешеходов, оцепляя улицу полосатой лентой и повторяя знаменитую ложь, которой никто не верит: “Проходите, проходите! Не на что здесь смотреть”.
Они потели на весеннем солнышке, и не было на их лицах обычных выражений все на свете видевших полисменов.
– Топором, Ник… Топором, бля… Понимаешь? Прямо топором сразу за порогом магазина!
– Кто это был?
– Джимми… не помню фамилию. Да ты его сам много раз в городе видал. Примерно семнадцати лет. Ходил в художественную школу, такой, с конским хвостом. Всегда шатался с зеленой гитарой под мышкой… Ее тоже раздолбали. Будто хотели убить обоих. И его, и гитару.
– Ты видел, как это было?
– Нет, я пришел, когда его уже от дороги отскребали. Я видел только тех, кто это видел. Они тут попадали на скамейки, будто мешком трахнутые. Отрубились начисто от шока. Понимаешь, Ник, будто, бля, война какая или что, на фиг. По всей улице кровь, люди блюют и трясутся… Знаешь, как новости по телевизору или это… это…
Заряд слов, летевших с его уст как серебряные пули, вдруг выдохся. Красное лицо стало белым, и больше он ничего не сказал.
Из ближайшего магазина вышли две пожилые женщины с ведрами воды и вылили их на кровь, густевшую под теплым солнышком. Понадобилось еще четыре ведра, чтобы кровь с мостовой ушла в канализацию с жадным сосущим звуком. И сгустки. Как куски сырого мяса.
И наконец осталась только мокрая мостовая с резким запахом дезинфекции. Теперь действительно было не на что смотреть. Но Баз все равно пялился на булыжники.
– Кто-то в самом деле пацана сильно не любил, что такое с ним сделал.
– Еще бы. Видит Бог, как его не любили. Его распороли, как старый матрац.
– А известно, кто его убил?
– Ага. – Баз поднял глаза. – Это его мать.
В день, когда мир взбесился, я шел в “Макдональдс”, думая о двух вещах:
Первое. Биг-мак, который я собирался спустить себе в глотку.
Второе. Как уесть этого гада, Тага Слэттера? Нормальность просто сочилась из всего города, густая, как паста из тюбика. Люди ходят по магазинам, младенцы сидят в колясках, ребята постарше гоняются за играми и звукозаписями, и карманные деньги жгут им руки. Полная, окончательная, завершенная нормальность маленького городка.
Так было до тех пор, пока я не увидел окровавленную мостовую.
Вам это в школе говорили.
Бывают в истории моменты, когда время делится пополам. Знаете, вроде как рождение Иисуса Христа. Все, что было раньше, – до НЭ. Все, что позже, – НЭ.
И когда я шел в “Макдональдс”, это случилось снова. Просуществовав две тысячи лет, старый век, он же Новая Эра, скончался.
Естественно, в то время я этого не знал, как и все прочие. Не более, чем знал бы прохожий при виде пищащего младенца в яслях в пригороде Вифлеема, что старого мира больше нет.
Когда я оставил База дальше таращиться на чуть влажную мостовую, жизнь – с виду – вернулась в нормальное русло. Покупатели пошли по магазинам, детки в колясках влипли в мороженое, влюбленные шли, держась за руки. Остались только булыжники, мокрые всего лишь от воды.
Так что я повернулся спиной к мокрой полосе улицы и направился к зданию, где золотые дуги образовывали волшебное “М”.
Я был голоден и мечтал о биг-маке, жареной картошке и огромном стакане колы со льдом.
Ни хрена я тогда не знал. Правды не знал. И много еще прошло времени, пока я, оглянувшись назад, назвал это:
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. ГОД ПЕРВЫЙ
Глава вторая

А кто такой этот Ник Атен?
Прежде чем двинуться дальше, кое-что обо мне.
Мне семнадцать лет. Зовут меня Ник Атен (да знаю я, что можно по-латыни срифмовать с Сатаной!).
Природа-мать выдала мне пару родителей из среднего класса. Отец – консультант по инвестициям. Мать – бухгалтер.
Кое-что изменилось, когда в одно воскресное утро, третьего марта, родился я. Мать бросила работу, еще когда забеременела, так что Атенам пришлось слегка подсократиться. Но нельзя сказать, что они не хотели ребенка.
Они уже несколько лет пытались. До меня было три выкидыша. И один сын, который прожил две недели, пока доктора не перестали бороться за его жизнь и не дали ему умереть. Родители назвали его Николас и кремировали.
В ящике комода моей матери есть пачка открыток с глубочайшими соболезнованиями, с крылатыми ангелами и младенцами, “почиющими в объятиях Господних”.
Это все про мертвого мальчика по имени Ник Атен. Меня иногда спрашивают, не жутко ли мне видеть на этих открытках свое имя. Они все черно-белые. Документы, которые говорят, что ты мертв. Вроде как смотреть видеосъемку собственных похорон.
Я со смехом отмахиваюсь.
Когда я был двухлетним сопляком, то целые дни ходил по саду, таская за собой палку. И стукал ею по земле, по кустам и маминым призовым садовым клумбам.
– Почему ты стучишь по кустам, Николас? – спрашивали меня. Я отвечал:
– Ник убивает чудовищ.
Когда мне было три, в нашу столовую пробралась крыса. Я сидел там на коврике, довольный, как слон, и играл в кубики. Мой новенький братец сопел на откидном стульчике.
Когда мама через десять минут вошла в комнату, она закричала и выплеснула кофе из чашки на обои.
Потому что там стоял я, держа в руке статуэтку Афродиты, и наблюдал за крысой. Она лежала, подергивая ножками, и ее крысиные мозги прилипли к голове Афродиты, как розовый сыр.
С необычной для себя тщательностью я выковырял глазки-бусинки и бросил их в папину пивную кружку, которую он выиграл в теннисном турнире миллион сезонов назад.
Вероятно, страсть к убийству монстров – самое ценное мое достояние.
С тех пор как случилось это – ВЕЛИКИЙ ПЕРВЫЙ ДЕНЬ, – у меня было много времени подумать, не была ли эта страсть – эта одержимость – убивать чудовищ впечатана мне в мозг еще во чреве. Что это и была моя судьба.
Прежде чем сесть у стопки бумаги и все это написать, я просмотрел учебники, чтобы узнать, как пишется книга. И там сказано, что важно дать вам понять, каков я. Какие пружинки мною движут. Чтобы вы поняли, почему я сделал то, что сделал.
Так вот оно.
У меня нет друзей на всю жизнь. Но у меня был враг на всю жизнь. Таг Слэттер. Мы дрались с самого первого дня в школе. В первый раз он пытался меня убить – я имею в виду действительно прекратить мое существование на планете Земля, а не просто разбить морду, – когда ему было четырнадцать. Я на стенке местного скаутского сарайчика написал Таг Слэттер – изврат. Слэттер сломал мне три пальца на левой руке железным столбом от изгороди.
Сломанные пальцы – это вроде как не очень большая угроза жизни, но я в этот момент закрывал ими свой череп.
Из школы я вышел в шестнадцать лет без квалификации. Было у меня три работы: собирал посуду в ночном клубе, был учеником формовщика и – последняя – водил пикап местного торговца.
Ну, в общем, встреть вы меня в субботу утром на улице что бы вы увидели?
Семнадцатилетний, темноволосый, джинсы, кроссовки кожаная куртка. Первое ваше впечатление: “Наглый сопляк”. И это было бы правдой.
Сейчас вы думаете, что я просто плохой мальчишка из маленького городка. Может, и так, а может, и нет.
Мама с папой с озадаченным видом смотрели, что из меня вырастает. Но они знали, что поделать ничего не могут. Папа всегда на все вопросы и замечания отвечал:
“Ник кончит либо миллионером, либо в тюрьме”.
Иногда мои выходки превосходили предел маминой выносливости, и она ворчала: “Ты знаешь, какие жертвы нам с отцом пришлось ради тебя принести?” Ну, вы эти песни знаете. Приходилось, наверное, слышать.
Но в серьезные истории я не попадал. Я не мучил зверьков. И, пожалуй, единственный человек, который знал, что делается у меня внутри, был мой дядя Джек Атен.
Он во многом был на меня похож. Вышел из школы без профессии и не имел никакого желания присоединяться к сонму скребущих пером Атенов. В нем кипели честолюбивые замыслы – он хотел быть рок-гитаристом. Пятнадцать лет он кочевал с оркестром, который всегда играл честную рок-музыку, но до контракта на запись так и не доигрался.
Когда мне было одиннадцать, Джек Атен вернулся домой. Оголодавший, как скелет, он казался опаленным.
Сейчас я думаю, что он спознался с героином. Значит, это и было причиной возвращения домой – бросить или умереть.
Он много времени проводил в нашем доме. Иногда мы играли в сумасшедший гольф (почему-то он его любил – он вообще любил сумасшедшие вещи и сумасшедших людей). Когда мы уходили на эти долгие прогулки, он всегда тащил с собой банку пива и прихлебывал его мелкими глотками. Одну банку он растягивал на два часа. Меня это восхищало.
Сейчас я понимаю, что это он вводил алкоголь в кровь по каплям. Таким образом он стачивал самые острые углы реальности, и жизнь становилась терпимой.
Время от времени он с деланным акцентом сноба из высшего общества спрашивал:
– Скажи мне, Ник-Ник, я жив?
– Ты жив, Джек.
– Спасибо, старина. А то я иногда забываю.
По вечерам он играл у себя в комнате на гитаре так тихо, что было еле слышно. Но когда я слышал эту музыку, у меня по коже бежали холодные мурашки. Она мне напоминала документальный фильм о песнях китов, который я однажды видел. Слыша плывущие сквозь пол звуки электрогитары, я вспоминал кадры с китом, в котором было пять гарпунов, и как он пел, когда умирал. Песня умирающего кита – тихие звуки гитары Джека Атена. У меня в голове они стали одним и тем же.
Когда мне было четырнадцать, жизнь прикончила Джека Атена. Ему было тридцать восемь. Рак яиц.
Говорят, что рак – это вроде самоубийства; он вырастает у людей, которые не могут подогнать себя под форму той узкой щели, в которую общество их загоняет.
Я после этого целый год открывал дверь не так, как вы и преподобный Грин. Я их распахивал ногой. Задайте мне вопрос – я в ответ огрызался. Я был как воздушный шар, накачанный гневом почти до точки разрыва. Единственное, чего мне хотелось, – залезть на вершину горы и заорать так чтобы небо обрушилось и погребло меня под собой.
Когда я был малышом, я хотел убивать чудовищ. Прошли годы, и чудовищ не стало.
Я научился радоваться свободному вечеру с ребятами, паре банок пива. Счастьем был биг-мак. Экстазом – два биг-мака.
Теперь все переменилось.
Монстры вернулись.
И мне предстоит убить самого большого из них.
Это не из тех монстров, которых узнаешь сразу. Он не такой, как в детских книжках, – кожистые крылья, когти и зубы размером с кухонный нож. Но все равно это монстр. И если я его не убью, он сожрет мои кости так же непременно, как вы утром идете в сортир.
В каком-то смысле эта книга – инструкция по убийству этого чудовища. Потому что помните вот что:
Вам тоже предстоит убить своего монстра.
Вот почему я заперся здесь на целый месяц. Сейчас я сяду и запишу всю эту проклятую историю, как она произошла, годится? Не рассусоливая литературных соплей. Но срезать углы или обходить неприятные моменты я тоже не буду. Это то, что со мной было, и это поможет мне очистить голову для тех вещей, которые будут потом.
Здесь меня вряд ли кто найдет. Сейчас февраль. Снег сыплет, будто в небе дыру пробили. Дом – за много миль отовсюду. С трех сторон густой лес, а спереди большая грязная река больше мили шириной.
Иногда, чтобы прочистить голову после многочасовой возни со словами, я выхожу на берег попускать блины плоскими камешками. По реке еще много плывет предметов. Они похожи на гниющие бревна, и их сотни плывут день и ночь, уходя к морю. А я кидаю в них снежками и камешками. Как поступил бы всякий семнадцатилетний.
Только когда их переворачивают подводные течения, тогда бывает неприятно смотреть. Когда один конец такого гниющего бревна поднимается из воды, и ты видишь, что это на самом деле. И видишь дыры там, где были глаза.
Я пожимаю плечами, отбрасывая эти мысли. И снова кидаю камешки. Потом пробиваюсь через снег обратно домой, включаю газовый камин, снова беру авторучку – и вперед, в атаку на бумагу. Что есть у меня в голове, я должен выложить на бумагу.
Всю мою жизнь меня совсем не интересовали большие – я имею в виду ПО-НАСТОЯЩЕМУ большие – тайны мироздания. Но за последние восемь месяцев я узнал их разгадки. Ответы на вопросы, которые мыслители и люди вроде вас задавали уже три тысячи лет.
Я не выходил на их поиски. Они упали мне в руки, как камни с неба.
Важно, чтобы вы это знали. А что вы будете с этим делать – это дело ваше.
Глава третья

Все тихо перед бурей
– Ты знаешь, где он будет. Можем прямо сейчас его застукать.
– Как говорится, месть – это такое блюдо, которое вкуснее холодным.
– Ага, а пока этому говнюку Слэттеру все это так и сойдет. – Стив Прайс пнул ногой жестянку, и она задребезжала по тротуару. – Он же с нас смеется. Ник!
– Я сказал “холодным”. А не прокисшим. Мы ему отплатим. Но спешить не будем. Выработаем план.
Заглотав в “Макдональдсе” по гамбургеру, мы шли из города ко мне домой.
Стив Прайс, светловолосый и круглолицый; неравнодушный к футболу и восточным девушкам, был моим лучшим другом. Мы околачивались вместе уже последние пять лет. Сейчас у него руки чесались поквитаться со Слэттером.
Сидя за стеклом “Макдональдса” и прожевывая гамбургеры, мы видели, как дефилирует по городу Таг Слэттер, демонстрируя свою мерзкую татуированную морду.
– Ты знаешь, куда он прется. Ник?
Я знал. Слэттер патрулировал свою территорию. Одетый в свой мундир из джинсовой куртки, джинсов, коричневого ремня и солдатских сапог. Сигаретка в углу опущенного рта, бритая голова ходит из стороны в сторону, как у злобного питбуля, ищущего, кого цапнуть.
Он бродил по городу от рынка до Хай-стрит, пытаясь зацепить взгляд какого-нибудь пацана. Когда это происходило, дальше все шло по накатанному.
Слэттер: Эй! Чего тебе надо?
Озадаченный пацан: Извините?
Слэттер: Ты мне тут это брось! Сам знаешь, что ты сделал.
Пацан: Да честное слово, не знаю!
Слэттер, агрессивно: Ты на меня пялился?
– Да нет. Я…
– Пялился, пялился. – Слэттер сжимает руки в кулаки. – Ты думаешь, ты меня лучше, да? А хочешь проверить?
Пацан уже понимает, что сейчас будет. Он видит, как поднимаются эти татуированные кулаки с кусающимися змеями и буквами на пальцах, складывающимися в слова ГРОБ и УБЬЮ.
Ему уже нетрудно представить, как он лежит на земле, сплевывая выбитые зубы, а эта горилла ботинками выбивает из него пыль.
– Ты что думаешь, можешь так себе расхаживать по городу и на людей пялиться?
Пацан ищет самый простой выход – и бросается туда. Показать этому татуированному орангутангу, что он тут непререкаемый хозяин.
– Извини… я честно… я не хотел. Я не нарочно!
– Чтобы больше так на меня не смотрел. Ты понял?
– Я больше не буду… (Пацан чуть не произносит “СЭР”). Я просто себе шел… Я не нарочно…
– Ладно, иди. Но больше так не делай, я этого не люблю.
Уважение, внушенное террором, – для Слэттера хлеб и воздух.
Подбрасывая ногами камешки, он свернул на мою улицу.
– Завтра вечером, – сказал я Стиву. – Надо выбрать подходящее время.
– А что мы ему сделаем?
– После того, что он сделал – что-нибудь такое, что ему сильно не понравится.
– А что? Он же толстокожий, как носорог.
– Дай мне время, – ухмыльнулся я.
От Лаун-авеню просто разило обыденностью. Улица из викторианских домов, обсаженных липами, весной имеющими жалкий вид. Детишки на велосипедах, и кто-то играет на пианино за открытым окном.
На Лаун-авеню я прожил всю жизнь. И ничего особенного в ней не находил, но Стив считал ее шикарной.
– Понимаешь, я тут даже ни разу не видел на мостовой собачьего дерьма, – говаривал он.
– Это потому, что у всех наших собак при рождении зашивают задницы. Вот лежишь ночью в кровати и слышишь, как они в своих конурах взрываются, как воздушные шары.
Мы шли по дорожке к моему дому, и Стив спросил:
– Чистый?
– Хотелось бы.
Я оглядел свой пикап. Это не была последняя шикарная фордовская модель, но это была моя машина, за нее деньги заплачены. Я сам ее перекрасил в огненно-красный цвет и белым над решеткой радиатора нанес имя – Бешеный кобель.
Джек Атен очень смеялся бы. Иногда мне кажется, что я выкидываю наполовину кретинские штуки, только чтобы повеселить его призрак.
– Чист, как слеза. – Я потрепал машину по крылу.
– Ну, ты же не думаешь, что он такой дурак, чтобы повторить то же самое.
– А почему бы и нет, Стив? У него воображения – как у гусеницы. Если он узнал хороший прием, он его будет повторять ad nauseum.
– Ад – что?
– Пока нас не вытошнит, Стив.
– А сейчас у нее вид вполне ничего. – Стив провел пальцами по краске. – Без царапин.
– Видел бы ты ее вчера. Спущенные шины – и он всю ее вымазал говном. Краску, стекла, фары – все.
– Вот сволочь!
– Присохло, как бетон. И еще я тебе знаешь что скажу?
Стив поднял брови.
– Это было не собачье говно.
– То есть…
– То есть это был Слэттер в чистом виде. Я целый день не мог забыть эту вонь.
– И что теперь?
– Теперь пойдем в дом и решим, как мы ему отплатим.
– Привет, Стив! Как твой папа? Мой папа поднялся и сел на диване, стряхивая крошки пирога со свитера.
– Спасибо, хорошо, – ответил Стив. – Он на эти выходные везет на юг груз камней.
– Так что мне придется посидеть со Стивом, – сказал я. – Чтобы он не боялся один в большом и темном доме.
Мы все весело рассмеялись.
У Стива мама с папой развелись несколько лет назад. По выходным, когда отец уезжал работать, наша банда собиралась в доме у Стива и веселилась. Потом стали появляться стайки девчонок, и вечеринки стали не просто веселыми – электрическими.
Я рассказал папе про убийство. Он ужаснулся, как я и ожидал. И все тряс головой, не в силах поверить. Такие вещи не случаются в маленьком городке вроде Донкастера.
Он посмотрел на часы:
– Я так понял, что вы, ребята, пришли нарушить мой заслуженный отдых. – Он полез под диван и достал оттуда еще одну банку пива. Улыбнулся, показав щель в верхних зубах, через которую он умел свистеть так громко, как я ни от кого не слышал. – Надеюсь, это не очередная мерзкая видеозапись?
– Да нет. Я прошлой ночью записал концерт, и мы думали его сегодня посмотреть… то есть если ты сейчас ничего смотреть не будешь…
– Опера старых лошадей? – Папа сделал большой глоток из банки. – Помню, смотрел я одну в тот вечер, когда сделал предложение твоей матери. Ладно, смотрите. Она не стала лучше с тех пор, как я ее видел первый раз. Да, ностальгия теперь уже не такая, как бывало раньше.
Он встал, и крошки дождем посыпались на ковер.
– Рисковый ты человек, – сказал я. – Мать озвереет полностью и окончательно, когда увидит этот бардак. Папа скорчил гримасу:
– А мне ничего не грозит. Я это на вас свалю.
Он прошелся по толстому ковру, который мама чистила каждый день с религиозной ревностностью, и поставил пустую банку на подоконник.
– Эй, Ник-Ник! – позвал мой пятнадцатилетний братец от дверей, размахивая портфелем. – Денежка есть?
– Нет, если собираешься потратить ее на глупости вроде словарей и учебников.
– Не. Роббо продает пару своих сидишников.
– Слава Богу. А то тебе давно уже пора начать тратить молодость впустую.
– Ты своего брата не слушай, – сказал папа. – Он кончит либо миллионером, либо…
– В ТЮРЬМЕ! – договорили мы хором старую поговорку Атенов.
– Есть у меня немного мелочи в жестянке. Не в той, что в виде гроба, а в той, что в виде голой женщины, – так что глаза закрой, когда будешь ее трясти. Джон отдал честь:
– Спасибо, Ник-Ник! Ты у нас герой. Образ моего брата, стоящего в двери со счастливо сияющими глазами, с широкой улыбкой на веснушчатом лице, застрял у меня мозгу навечно. Я в последний раз видел его живым.
Он побежал наверх, тяжело топая. Я слышал, как открылась дверь моей комнаты, потом шаги прошли к столу возле кровати. Пауза.
Он считал деньги. Ни на пенни больше, чем нужно, он не взял бы. Потом шаги прозвучали к площадке и к его комнате. И все.
– Не надо бы тебе так разбрасываться заработанными, Ник, – покачал головой папа, улыбнувшись и показав дырку между зубами. – Мы ему выдаем карманные.
– Знаю, но он их тратит на ерунду вроде учебников по истории.
Папа взял из буфета молоток и шутливо ткнул им в мою сторону.
– Я узнаю, сколько Джон за них заплатил, ив понедельник верну тебе деньги. Ладно, смотрите концерт, у меня наверху есть работа.
Помахивая молотком, он вышел из комнаты. Я принялся искать кассету в ящике. Как всегда, я не позаботился наклеить на нее этикетку, и пришлось пять минут ругаться и запускать не те, пока нашлась та, которую я искал.
Пока я с ними возился, вошла мама с подносом, где был нарезанный пирог и чай – часть субботнего ритуала. В своем тренировочном, с черными короткими волосами, она выглядела на десять лет моложе, чем была. Через минуту она уже рассмешила Стива, ведя с ним беседу.
– Я все говорю Нику, что он должен найти себе приличную работу в офисе, вроде твоей, Стив.
– Мне кажется, ему нравится, что он делает, миссис Атен.
– Джуди.
– Извините… Джуди. Ему за столом не усидеть.
– Надеюсь только, что полиция никогда не будет следить за его грузовиком. Про мистера Каровски ходит столько слухов, что хватило бы утопить линкор.
Папа наверху начал свою ежедневную работу. Стук. Стук. Стук. Будто забивал гвозди в кирпичную стену.
А мама весело болтала, перекрывая шум и подкладывая еще куски пирога Стиву, который никогда не умел сказать “нет”.
– Нашел! – сказал я, видя, как по экрану понеслись розовые лучи лазеров.
– Ладно, я вас оставляю. У меня все равно еще вагон глажки. Если вам что-нибудь будет надо, я в кухне.
Она вышла, что-то про себя напевая.
Когда я встал, то заметил пустую банку, которую оставил папа. Слава Богу, мама ее не видела, а то отца ждала бы хорошая головомойка. Я смял банку и отправил ее в ведро.
Стук молотка наверху прекратился. И вдруг что-то показалось мне странным. Никогда, никогда за те семнадцать лет, что я живу на этой планете, не видел я, чтобы папа пил пиво днем.
– Кажется, отличный концерт, Ник.
Так и было. Я сел смотреть и начисто забыл про банку из-под пива.
Глава четвертая

Жизнь – гадство
Стив нас выставил рано.
Согласитесь сами, что 8.30 – негуманно рано для воскресного утра. Его отец возвращался где-то в полдень, так что ему еще предстояло прибрать дом, чтобы не казалось, будто в дверь вломился полный автобус поддатых ребят. Что, в общем, соответствовало действительности.
Девушки, на появление которых мы надеялись, не пришли. Так что мы просто сильнее накачались и стали в шутку кидать друг друга через мебель.
Мы трое перепрыгнули через заднюю стену сада Стива и рванули по полям прямиком, оставив его делать с домом, что может, и в тринадцатый раз повторять:
– Мой старик меня убьет, когда приедет!
Солнце уже пригревало шею, и мы брели по пустым лугам. Во рту будто жаба сдохла от водянки, и ее похоронили под языком.
Когда мы дошли до города, остальные свернули каждый к себе, оставив меня пахать последнюю милю по густой траве. Мысли, которые мне удавалось собрать вместе, в основном вертелись насчет того, как лучше насолить Тагу Слэттеру.
Я никого не видел, ничего не слышал. В такое воскресное весеннее утро девять десятых населения нежатся в постели.
Я перелез через заднюю изгородь нашего сада, распугав взлетевших размытым облачком птиц. На пути к входной двери я посмотрел на свой пикап. Пока чистый. Слэттер пока не решил повторить.
Папиной машины на дорожке не было. Ничего в этом необычного тоже не было. Иногда он по воскресеньям ездил в город за газетами. Мама, наверное, еще в кровати. Субботними вечерами она смотрела у себя в спальне старые фильмы ужасов почти до утра – и потом спала до ленча.
– ПРИВЕТ, НАРОДЫ! Я ВЕРНУЛСЯ! Это был мой обычный приветственный клич, который действовал всем на нервы, как наждак.
Но обычного “Заткнись, дан людям поспать!” не послышалось. В это утро они спали как убитые. Я пошел на кухню.
– Эй, кони!
Я повторил это снова, отодвигая кучу накрошенного хлеба на край стола и зацепив перевернутую масленку.
Если это папа такое устроил, то он затеял опасную игру. Мама взбесится. Да и он вроде в нормальном состоянии такого не делает.
Если подумать, я вообще НИКОГДА такого не видел. Он съедает свои кукурузные хлопья, потом моет тарелку и ставит ее в буфет. Единственный другой подозреваемый – это…
– Джон! Ты уже покойник! Быстрее все это прибери, пока мама не увидела!
Тишина. Боже ты мой… может быть, под личиной любящего домашние задания и дисциплину пятнадцатилетнего мальчика все-таки скрывался бунтовщик.
Через пять минут я бросил в раковину пустую тарелку и, все еще дожевывая хороший глоток хлопьев, поднялся наверх.
Там было чисто и тихо.
Я переоделся в свои повседневные джинсы. Потом решил разбудить Джона и довести до его сознания тот факт, что если он хочет дожить до ленча, ему надо побыстрее прибрать бардак в кухне. Я толкнул дверь.
И увидел такое, от чего у меня дыхание перехватило. Комнаты моего брата более не существовало.
Нет, четыре стены были на месте, и окно тоже. Но того барахла, которое образовывало спальню брата, не было.
Кровать исчезла. Шкафы, мебель и плакаты с греческими храмами и египетскими статуями исчезли вместе с ней. Вместо всего этого, почти до лампочки в потолке, стояла пирамида.
Я остановился и громко захохотал. Действительно захохотал.
Того, что я видел, не могло быть. Я снова рассмеялся. Но на этот раз – деланно. И начал чувствовать холод, будто меня медленно погружали в горное озеро.
Кто-то здесь побывал, забрал мебель и потом расколотил все имущество моего брата. Потому что пирамида была составлена из книг, компьютерных игр, детских игрушек, сувениров, комиксов… Все, что когда-либо Джону дарили, что он собирал, на что копил, что покупал. Словом, все. Господи ты мой Боже. Этот гад… Слэттер.
Пока я стоял, перед моим мысленным взором проносились картины. Слэттер заглядывает в окно комнаты, синие перья-татуировки по краям его глаз, обезьянью рожу перерезает трещина мерзкой улыбки. Потом он влезает и разносит все в клочья.
Это сделал Таг Слэттер – по-другому быть не могло. Но что он сделал с мебелью, с кроватью? И где мой брат? Он же здесь спал.
Я увидел. Но здоровенный шмат моего существа в это верить отказывался.
Я не шевелился, только смотрел. В груди болело, и звук дыхания казался странным мне самому.
Этот гад поработал тщательно. Куда, куда тщательнее, чем когда измазал мой пикап продуктом из собственной задницы.
Книги были не просто порваны пополам. Каждую страницу разорвали на клочки не больше почтовой марки. Компьютер Джона – он в нем души не чаял, пылинки сдувал – был разбит на куски не больше моего ногтя.
Качая головой, сбитый с толку, я начал разбирать пирамиду, рассматривая осколки компьютерных игр и обрывки драгоценных исторических книг Джона. Вот его видеозаписи о первом человеке на Луне. Когда я их тронул, они свалились с пирамиды, открывая другие сокровища Джона. Копилка в виде бюста пирата, еще компьютерные игры. Порванная маска. Модель автомобиля…
Мои пальцы остановились над маской.
У Джона никогда не было маски.
Но вот – маска в натуральную величину. Глаза полуоткрыты. Волосы, как настоящие. Нос…
Я запустил руку в пирамиду и потащил маску. Она не поддалась. Была прицеплена к чему-то твердому.
Пока я тянул, кто-то толкнул комнату. Она завертелась так быстро, что мелькание окна слилось в полосу. Только маска оставалась в фокусе.
Сделанная из чего-то вроде серой резины, она была разорвана от рта до уха, щека вскрыта, как конверт, обнажив ряд зубов, измазанных красным. Глаза отражали сияющий в комнате свет, и казалось, что они очень живые. Или когда-то были.
Я помню, что смотрел на это и видел маску.
Но помню, что сам я кричал:
– Джон! Джон! Джон!
Потом я оказался на улице. Горло жгло, будто я хватил хлорки. Я все еще кричал – только теперь звал на помощь.
Как во сне – кричишь, и никто тебя не слышит.
Лаун-авеню была пуста. Тихо шелестели на утреннем ветру деревья – а я стоял и орал этому миру с окаменевшими ушами, что мой брат лежит у себя в комнате мертвый и его лицо разорвано пополам.
Глава пятая

Я иду убивать Слэттера
– Куда мы идем, Стив?
Мы шагали по Торн-роуд. Церковь Христа, сияющая белым, как кость на солнце, резала глаза. Над головой черными хлопьями кружили грачи. Светофоры на перекрестках перемигивались красным, желтым, зеленым. Машин на улицах не было.
– Стив, куда мы?
Слова жгли пересохшее горло.
Стив шагал рядом. Раньше я не видал у него такого лица. У одного парня в школе отца перерезало пополам на фабрике – так вот у него такое лицо было. Без выражения, будто вырезанное из бетона. Только из глаз сочилась боль.
– Стив!
Он смотрел вперед. Не знаю, то ли он меня не слушал, то ли мое сорванное горло не могло издать ни звука.
Отчего я шел рядом со Стивом? В город – это точно. Но зачем? Донкастер в воскресенье утром – это город-призрак.
А Стив – почему у него такой вид? Может, его отец заснул за рулем и… блин, отчего у меня мозги не работают? Будто из них кусок выпал – тот, в котором память.
Господи, я наверняка побывал в жуткой драке? И кто же мне так дал, что я сейчас вроде ходячего мертвеца? Кто-то вроде Слэттера?
СЛЭТТЕР!
Голова взорвалась памятью.
Сегодня утром – через нашу изгородь. Накрошенный хлеб на кухне, комната Джона, пирамида.
Я дернул Стива за рукав, разворачивая лицом к себе.
– Стив! Слэттер убил Джона! Я сегодня вернулся, зашел в его комнату и… и нашел Джона. Он ему разорвал лицо! Он убил Джона, Стив, убил!
Стив посмотрел на меня, но каменное выражение его лица не изменилось. И заговорил он очень тихо:
– Ник, разве ты не помнишь? Ты прибежал ко мне домой. Ты мне рассказал про Джона.
Он пошел было дальше, но я снова схватил его за руку.
– Слэттер мне за это заплатит. Я с него шкуру спущу! Я сделаю с ним то, что он сделал с Джоном!
Стив покачал головой.
– Стив, тебе не надо мне помогать. Я сам справлюсь. Я убью Слэттера. Джон будет… – Слова застряли у меня в горле, я с воплем ударил по стене. – Я его найду, гада! Мне плевать, если… Слэттер! СЛЭТТЕР!
Потом снова был провал. Я опомнился, когда Стив держал меня за плечи. Он долгих десять секунд глядел мне в лицо, а потом сказал такое, что меня чуть не сшибло с ног.
– Ник, это был не Слэттер.
– Нет, это Слэттер! Он хочет меня уничтожить. Сначала машину, теперь Джона! Я ему…
– Ник, слушай! Это был не Слэттер. Стой спокойно! Нет, не пущу! Слушай, тебе говорю! Слэттер не убивал Джона!
– Слэттер, больше некому!
– Нет.
– Если не Слэттер, тогда кто?
– Я думаю… – Он пресекся, замотал головой. – Ник, я не знаю, не знаю!
Я оттолкнул его прочь и зашагал туда, где жил Слэттер, готовый на все.
Стив пошел за мной, переходя на рысь, чтобы не отстать. Мы свернули с Торн-роуд к рядам построенных террасами домов, заполнявших часть города победнее.
– Ник, погоди! Дай мне пять минут на объяснение!
– Не надо. Слэттер уже труп. И покончим с этим.
Впереди на улице женщина провожала дочку в воскресную школу. Застегивала на ней пальто и целовала в губы.
–Стив, отстань! Пусти!
Он вцепился в воротник моей куртки, и единственным способом его стряхнуть было ударить в лицо. И я был готов это сделать. И протолкнуться мимо мамаши, целующей дочку. Единственное, что меня сейчас трогало, – жгучее желание окропить руки кровью Слэттера.
– Ник, ради Бога, остановись и послушай!
– Пусти!
– Слушай! – Стив говорил медленно, стараясь протолкнуть свои слова мне в мозги. – Слушай, что я скажу. Это не Слэттер убил Джона. Слэттер близко к твоему дому не подходил. На самом деле Слэттер почти наверняка уже мертв.
Вот это до меня дошло. Я пялился на Стива, слушая шум крови у себя в ушах.
– Мертв? Какого черта это Слэттер мертв?
– Ник, что-то произошло. Что-то жуткое, безумное. Я не знаю… не могу это сказать.
– Ты что, поехал или что?
Я вывернулся из рук Стива и стоял, глядя на него упор.
– Ник, люди обезумели. Все, как один! Они просто на фиг съехали с катушек ко всем чертям!
– Мне сейчас не до этого. Так что проваливай к такой матери от меня.
– Да не верь ты мне на слово! Посмотри!
Стив мотнул головой в сторону женщины, целующей ребенка.
Я посмотрел и на этот раз увидел все, как было. Она не целовала девочку. Она жрала ее лицо.
Глава шестая

Звук истребления
– Этот шум начался утром. Ник, когда ты ушел. Я вышел – и услышал, как люди убивают друг друга.
Пока мы шли по пустой улице, Стив мне рассказал, что с ним было.
– Они не дрались. Люди разбились на две группы. Одни убивали. Других убивали.
– Почему они на нас напали? Ты видел, кто они? Он кивнул, неотрывно глядя перед собой.
– Копы, – сказал я. – Почему когда они нужны, так ни одного нет?
– У меня сосед коп. Сержант из городского участка.
– И он ничего не мог сделать?
– Мог, и много, – кивнул Стив. – Он убивал своих детей.
– И никто не пытался это прекратить?
Стив пожал плечами.
– А ты что сделал?
– Я? – Стив глянул на меня в упор. – Я удрал. Именно так. Ник. Я жалкий трус. Я бежал и тут вижу, как ты идешь по улице к моему дому. Старик, ты в этом не участвовал. Я подумал, что ты из них…
– Господи! Я должен найти родителей. Им надо сказать.
– Не надо, Ник. Вряд ли это удачная мысль.
– Почему, ради всего святого? Им надо рассказать о Джоне. Я не знаю, где они. Я не знаю, не напали ли на них. Или… вообще…
– Ник, я не думаю, что с ними что-нибудь случилось. И не тревожься насчет их поисков. Если то, что я думаю, правда, они тебя сами будут искать.
– Что ты хочешь сказать?
– Ник, мир вокруг нас обезумел. Но в этом безумии есть система.
– Какая система? – Я все еще был оглушен, не мог взять все это в голову. – Что ты несешь?
– Вспомни, что вчера было. Там, на торговой улице.
– Пацана убили.
– Кто убил?
– Его мать…
Мой мозг пытался обработать данные, но я не мог. Сплошное безумие. Бессмысленные образы неслись перед глазами. Джон, похороненный в пирамиде. Девочка возле Церкви Христа. Ее собственная мать, глодающая ее лицо. Опустевшие дороги. Центр города. Такой тихий, что слышна перекличка грачей над головой.
Теперь мы уже не знали, куда идем. Может, мы просто инстинктивно искали какие-нибудь признаки нормы. Это же был город, который мы оба знали семнадцать лет. Знали кажцую лавку, улицу и переулок. И сегодня у него был очень нормальный вид. Нет отбросов на улицах. Машины аккуратно припаркованы у тротуара. Только людей нет.
Мы прошли мимо кафе, где гудел вентилятор. Нормальный, красивый звук. Даже запах теплого масла и лука от предыдущего вечера.
– Что случилось, Стив? Отчего это люди такое делают?
Он пожал плечами, не глядя на меня.
– Ты сказал, что думаешь, будто родители убивают своих детей.
– Главным образом.
– Когда я сказал, что хочу найти родителей… Ты сказал, не беспокойся. Что они наверняка сами меня найдут. Что ты имел в виду?
– Что я имел в виду. Ник? Я имел в виду, что видел матерей и отцов, обычных людей, которых знал всю жизнь, и эти люди убивали своих детей. Рвали их на части. И я это видел. А зачем и почему они так делали – видит Бог, я не знаю.
Подозрение взорвалось у меня в голове динамитом.
– Ты думаешь, это мои родители убили Джона?
– Я думаю… блин, а ну-ка глянь туда!
Я посмотрел туда, куда уставился он.
На Хай-стрит были люди. В данный момент они ничего не делали.
Ничего – только наблюдали за нами. Нас разделяла почти сотня ярдов, и потому я не испугался. Физически в них ничего страшного не было. Группа из тридцати или более прихожан, собравшихся на внеочередное собрание. Детей с ними не было.
Старшие вам скажут, что проведенное в ночных клубах время ничему не учит. Это не так. Вот чему оно учит: начинаешь понимать язык тела. А в семнадцать лет умение понимать язык тела может уберечь целостность вашей морды. Когда кто-то к тебе идет, ты уже инстинктивно понимаешь, то ли ты ему до лампочки, то ли он хочет поздороваться, то ли полезть в драку.
Когда группа жителей Донкастера повернулась к нам, по ним прошла рябь. И отчетливо, как будто это было написано, я прочел эту враждебность – и намерения.
– Сейчас они пойдут на нас, – сказал я.
Стив кивнул.
– Оттуда им нас не достать. Ладно, пойдем.
Мы повернулись.
Откуда взялись эти, я не знаю. Наверное, просочились из переулков. В десяти ярдах нам перегородили дорогу с дюжину мужчин и женщин возраста от двадцати до восьмидесяти с хвостиком – какой-то старикан со слуховым аппаратом и тросточкой. В нормальной ситуации эта группа не привлекла бы внимания.
Но в их глазах читалось иное.
Они горели ненавистью. Лицевые мышцы этих людей напряглись, натянув глаза и губы. То, что изменилось у них в головах, вызвало изменения на лицах. Такого выражения лица никто на этой планете до сих пор не видел.
– Беги, Ник! Беги!
Люди перед нами не двигались. Но ощущалось нарастающее напряжение их сведенных мышц. Постепенно у них стали приподниматься плечи.
Меня толкнули в бок:
– Ник, проснись! Беги!
Я побежал, протолкнулся между двумя поставленными вплотную автомобилями и бросился через дорогу.
Стива за мной не было. На той стороне я остановился и обернулся.
Он не успел. Я видел, как он пытается вырваться. Светловолосая голова замоталась из стороны в сторону под ударами кулаков, чьи-то руки обхватили его грудь и плечи.
Я рванулся обратно, и теперь только чья-то припаркованная машина отделяла меня от схватившей Стива толпы.
– Стив!
Он вывернул голову в мою сторону, и кровь текла у него из глаз, как слезы.
– Беги, Ник! Беги!
В его голосе была смертная мука – они его убивали.
Я залез на крышу машины и замолотил кулаками по металлу, будто пытаясь отогнать стаю диких собак.
Что же еще я мог сделать?
Как Стиву удавалось оставаться на ногах, я не знаю. Женщины обвивали его руками, будто хотели целовать, но они впивались в него зубами. На щеках Стива зазияли дыры.
– Ник, Бога ради! Ник, бе…
– Оставьте его, оставьте, оставьте… – вопил я.
Они не замечали.
Мимо меня через машину пронеслось что-то большое – какой-то жирный бросился на груду тел. Стив свалился.
Они все навалились на него. Курган из бьющих, кусающих, рвущих людей.
Их интересовало только одно – убить Стива. Даже на меня они не обращали внимания, хотя их тела так впечатывало в автомобиль, что меня чуть не стряхнуло. Каждый хотел урвать свою долю уничтожения.
Вот так. Они рвали моего друга на мелкие куски, как обманутая невеста рвет фотографию коварного изменника.
Я спрыгнул с машины и побежал.
Остановился я тогда, когда бежать было уже некуда. Я добежал до верха многоэтажной стоянки по пандусам, соединявшим уровни.
Через двадцать минут, когда сердцебиение замедлилось почти до нормального, я оглядел Донкастер. В солнечном свете он выглядел как всегда. Рядом с художественной школой высилась церковь святого Георгия, похожая на готический свадебный пирог.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

А-П

П-Я